На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

РУССКИЙ РАЗМЕР

Ольга Рычкова / «Литературная газета», 01.06.2006

Несмотря на сетования, что у людей нет времени, сил и желания на чтение серьёзных книг (читают разве что в метро-электричках сами-знаете-кого), книги эти издаются. Пусть и не советскими «запредельными» тиражами, но всё-таки... Значит, это кому-нибудь нужно, и под словом «роман» подразумеваются не только очередное глянцевое дамское чтиво, зубодробительный боевичок или бесконечные битвы бравых землян с инопланетными захватчиками...

«Летописи такого рода появляются в русской литературе раз в столетие» – начинается аннотация к двухтомнику художника Максима Кантора «Учебник рисования». Книга внушает трепет уже своими объёмами: оба тома составляют более 1400 страниц (прямо «Война и мир»), что отпугнёт некоторых потенциальных читателей. По крайней мере заставит сомневаться: осилим ли? Эпический размах объясняется стремлением показать российские события двадцати последних лет и проанализировать их экономические, политические и социальные причины. Автор рассуждает о демократии и тоталитаризме, эмиграции и художественном авангарде, рисует групповой портрет нашего общества – от люмпенских низов до чиновничье-политической верхушки, бизнес-элиты и богемных «сливок». А если учесть, что действие разворачивается не только в России, но и в Западной Европе, Соединённых Штатах... А если добавить, что книга – не только социальная сатира, политико-экономическая и семейная сага, «учебник жизни», но и – оправдывая своё название – эстетический трактат (автор учит искусству правильно держать кисть, использовать светотени и другим премудростям художественной техники)... Словом, масштаб «Учебника...» вроде бы закономерен.
Главные среди многочисленных действующих лиц – модные столичные художники, представители так называемого второго авангарда (хотя, как справедливо утверждает одна из героинь, «авангард вторым не бывает»). В основном Кантор пишет о своих персонажах в третьем лице, но периодически рассказ ведётся от имени молодого художника Павла Рихтера. Показаны его семья (дедушка-философ и неуёмно-склочная бабка, дальний родственник Саша Кузнецов – пьющий грузчик с Белорусского вокзала, позднее переквалифицировавшийся в охранники борделя) и окружение – художники-авангардисты Семён Струев и Гриша Гузкин, искусствоведши Роза Кранц и Голда Стерн... А также множество других героев и героинь – от бывшей партийной «шишки» Ивана Михайловича Лугового, сохранившего власть (с его женой Алиной Багратион крутит роман Семён Струев) и топливно-энергетического министра Михаила Дупеля до проститутки Анжелы. С их помощью Максим Кантор высмеивает вырождение современного искусства и «высшего общества» в целом. Кто-то выведен под своими именами (Франко, Ельцин), прототипы других персонажей легко узнаваемы: эмигрировавший на Запад Гриша Гузкин – конечно же, Гриша Брускин, перформансист Анатолий Сыч – Олег Кулик... Нравственная и творческая пустота, рядящаяся славы и корысти ради в модные авангардные одёжки, доведена до абсурда на примере «радикала и авангардиста» Сыча. Он делает карьеру, публично насилуя засунутого в кирзовый сапог хорька, а отечественные и импортные культуртрегеры подводят под сие действо искусствоведческую базу: «Роза Кранц сумела употребить своё влияние и внедрить творчество Сыча в культурную жизнь столицы. Акт совершался теперь на сцене Политехнического музея, там, где некогда читал стихи молодой Маяковский, и представление неизменно собирало полный зал. Билеты продавались... по цене хорошей оперы в Большом, а перекупщики перед началом представления требовали аж тройную цену». Постепенно Сыч выходит на международную арену, обскакав главного конкурента – «гомельского мастера дефикаций», а зверёк становится самостоятельным персонажем (в гостях «хорьку пододвигали стул раньше... ставили прибор вперёд прочих и вообще оказывали внимания больше, нежели... Сычу») и даже даёт собственные пресс-конференции...
Сатирические страницы получились феерически-остроумными, но вот «философско-социально-экономическая составляющая» – попытки объяснить российские и мировые проблемы – подчас грешит пафосными назиданиями и банальностями вроде: «Война фашистов и большевиков породила силу, наследующую как тем, так и другим. Ни одна из воюющих идеологий не была уничтожена, они были усвоены новой империей...» Или: «Война – крайне ответственный производственный процесс. Война не в меньшей степени, чем мир, является состоянием, необходимым обществу, развитие общества без неё невозможно... Война выполняет массу практических функций – от налаживания производства и предоставления рабочих мест до социальной стабилизации и регулирования демографии». Возможно, подобные «открытия» интересны обдумывающим житьё пытливым старшеклассникам, только как подвигнуть их на чтение увесистого труда? Вряд ли «Учебник...» вслед за «Войной и миром» войдёт в обязательную программу по литературе (да и «Войну и мир» сегодня не всякий школяр одолеет, предпочитая дайджест-вариант для подготовки к экзамену). Да и удалось ли Кантору стать исключением из прутковского правила о невозможности объять необъятное и создать новую «Войну и мир»? Во всяком случае, спасибо за честную и достаточно занимательную попытку объяснить нашу жизнь. Литературной игры бы ещё поболее.

В недостатке «литературности» можно упрекнуть и «Ковчег детей, или Невероятную одиссею» Владимира Липовецкого. Правда, это не просто роман: в его основе – уникальная, но подлинная история, произошедшая в 1918 году. 800 детей из Петрограда отправились на каникулы на Урал, где вспыхнуло чешское восстание. Вернуться прежним путём назад было невозможно, и вместе с сотрудниками американского Красного Креста дети совершили настоящую кругосветку, растянувшуюся на два с лишним года: Сибирь – Китай – Маньчжурия – Харбин – захваченный японцами Владивосток – остров Русский – Тихий и Атлантический океаны – США (причём советская власть пыталась раздуть скандал о похищении детей американскими империалистами) – Финляндия – Петроград... Конечно, главное здесь – историческая правда, тем более что автор проделал колоссальную работу: четверть века собирал свидетельства очевидцев и другие материалы. Но всё-таки жанр произведения обозначен как «художественно-документальный роман», и слово «художественный» – на первом месте. Однако признаков большого писательского таланта не наблюдается. И «краснокрестовцы», и их подопечные напоминают ангелов во плоти, как будто это не Петроградская детская колония, а Институт благородных девиц. «Среди мальчиков было немало сорванцов, очень изобретательных на шалости. Их энергия искала выхода. Вот и проказничали. А то и дрались. Но сразу появлялись мирители. Драчунов окружали и громко кричали волшебное слово: «Гуммиарабик!» Кричали три раза. Потом, соединив руки противников, кричали другое слово: «Клей!» Тоже три раза. После чего наступали мир и дружба... Оказывается, всё так просто! Трижды произнести волшебное слово, затем соединить руки – и мир восстановлен. Дети – лучшие миротворцы!» Невольно приходит на ум «Республика ШКИД», юные авторы которой Г. Белых и Л. Пантелеев сумели блестяще показать сложную жизнь детей, оказавшихся без родителей. Конечно, обитателями Школы имени Достоевского были беспризорники, шпана, малолетние преступники, сироты, те, чьих родителей лишили родительских прав... А в колонии, описанные в «Ковчеге...», записывали детей из бедных, но не обязательно неблагополучных семей: таким образом их пытались спасти от начавшегося в Петрограде голода. И всё же, думается, не столь психологически комфортна была их жизнь во время «Одиссеи». А если в романе и появляется редкий «злодей», то какой-то опереточный – вроде незадачливого насильника, набросившегося в поезде на девушку Марию. Американец Аллен не просто спасает бедняжку, вытряхивая мерзавцу за шиворот пепел из своей трубки, но и ненавязчиво наставляет преступника на путь истинный. «Он (Аллен – О.Р.) стал выколачивать трубку о голову незнакомца... приговаривая при этом:
– Знаю, тебе больно. Но я хочу на всю жизнь вбить в твой череп несколько правил. Не обижай слабых... Уважай женщину, сколько бы лет ей ни было... Сдерживай инстинкты... Не буди в себе зверя... Не садись больше в вагон, где едут приличные люди!»

А вот Анатолию Королёву с его романом «Быть Босхом» ни в литературной игре, ни в мастерстве не откажешь. В книге развиваются два параллельных сюжета. Первый – ужасы уральского дисбата 70-х годов прошлого века, куда направлен служить следователем молодой офицер-филолог, выпускник университета Королёв (произведение во многом автобиографично). Направлен не просто так, а в качестве кары за диссидентские грехи. Жизнь в дисбате подобна аду – издевательства, пытки, убийства, самоубийства, и молодой лейтенант спасается бегством от действительности: по ночам он пишет роман об Иерониме Босхе. Босхиана настолько увлекает героя, что постепенно он начинает ощущать себя слугой, а потом и учеником великого художника Яном Массом, а жизнь средневекового города Хертогенбоса становится для него столь же реальной, как и военного городка Бишкиля. Нет, лейтенант не сходит с ума, наоборот: только так и можно сохранить рассудок и не превратиться в пассажира «Корабля дураков». Знал ли Босх, живописавший муки грешников, что его страшные сказки станут былью, что явь превзойдёт самые изощрённые фантазии? Что когда-нибудь люди будут говорить на особом языке, в котором нет слов «море», «небо», «солнце», «Бог»: «Феня – куча зловонного кала... где небо – потолок в камере, море – менструация, бог – бухгалтер в ИТУ или деньги (устар.), а болсуха или мордоха – солнце. Феня осознанно поганит звучание Творца». «Дисбатовский» тезаурус («фоска – молодая проститутка-минетчица, глотающая сперму», «шконка – нары, кровать») – и тут же, рядом, страницы рукописи о том, как «оторвав головку дикого мака, Босх растирает в ладони пахучую плоть дурмана и видит сквозь дымок запаха видения Иоанна на острове Патмос, мастер дышит грозовым небом апокалипсиса над телом вавилонской блудницы, зрит колесницы медных коней на крышах дворцов, башни победных колонн Траяна и Марка Аврелия, триумфальные арки Севера и Тита, обвитые дымом горящего Иерусалима, лицезрит кровосток Колизея». Значит, время – лишь условность, и вся разница между дисбатовским офицером и средневековым гением в том, что первый превращает «уральский дисбат в усладу души и бисер ума, чтобы выжить», а второй «был занят превращением каждодневной роскоши, устриц и бархата, славы и золота в уголь»?
Правда, в романе больше привлекает не нравственная, а эстетическая сторона, хотя автора можно упрекнуть в избыточной «литературности». А можно взглянуть на «эстетизм» как на средство защиты от инфернальности бытия.

Для эстетов, поклоняющихся восточной экзотике, настоящий подарок – роман Далии Трускиновской «Шайтан-звезда». Смуглые гурии и магические ожерелья, мудрые (и не очень) правители и кувшинные джинны, пряности и благовония – мир из сказок «Тысячи и одной ночи». И над всей этой восточной роскошью время от времени вспыхивает Шайтан-звезда, и рождённые под ней обречены на особую, странную судьбу. Им бы следовало помнить суру из Корана, взятую эпиграфом к первой части романа: «Аллах не взыскивает с вас за пустословие в ваших клятвах, но взыскивает с вас за то, что приобрели ваши сердца...» Те, кто клянётся сгоряча, обрекаются на долгие скитания. Обещание отдать принцу в жёны будущую, не рождённую дочь чревато местью отвергнутой принцем наложницы и похищением рождённого наконец младенца. За чем следует вереница красивых приключений, претворяющихся в «истории о царевичах и красавицах! О терпящих бедствия! О влюблённых и разлучённых! О погибавших и спасённых!» Трускиновская убеждает, что «воистину у Аллаха есть рассказы слаще пирожного!», и традиция Шахерезады живёт и процветает. Хотя стилизация «под Восток» есть стилизация, даже самая блестящая и ароматная.
Впрочем, пускай под сенью романа расцветают все цветы – лишь бы не пустоцветы...

 

 

 


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100