На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ВЛАДИМИР ШАРОВ: «ФИНАЛ ПРОИСХОДИТ ВСЕГДА ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС»

Валерий Иванченко / «Книжная витрина» (Новосибирск), 23.09.2008

Владимир Шаров родился в 1952 году в Москве. Историк (кандидат наук), поэт, автор семи романов, вызывавших острую и неоднозначную реакцию. Критик Виктор Топоров назвал его «безусловным живым классиком», влияние которого можно усмотреть в творчестве многих современных писателей.

– Владимир Александрович, Вы работаете над своими вещами по многу лет. Как рождался и оформлялся замысел романа «Будьте как дети»?

Владимир Шаров: Когда-то давно, совсем давно, меня поразило описание крестового похода детей, сама возможность такого похода и все обстоятельства, с ним связанные. Это было решительное и очень страшное вторжение чистой веры в обычный мир, с головы до ног переполненный компромиссами, уступками, пониманием того, что человек – он и есть человек и многого от него лучше не требовать. Наверное, сначала была та история, а потом, уже непосредственно перед тем, как начал работать, я вдруг понял, и это меня уже не оставляло, что в русской революции было что-то очень близкое к той давней попытке детей освободить Гроб Господень.

– В романе много всего: судьба юродивой Евдокии и ее семьи, фигура рассказчика, народ энцев, Ленин, приютские дети – как долго появлялись и складывались все составные части?

Владимир Шаров: Роман пишется много лет и все, что за эти годы в меня попадает, то, с чем я не знаю, что делать, как принять и как примириться, бродит во мне (процесс по большей части не рациональный, а физиологический), пока постепенно я не начинаю понимать, что это часть чего-то одного. Что каждая история – родная другой и все они друг друга дополняют и комментируют. Однажды в какой-то компании я услышал, что в Москве была такая известная юродивая, которая вымолила смерть маленькой девочки (никаких концов мне больше найти не удалось, и я до сих пор не знаю, было ли это на самом деле, а если было, то зачем, ради чего она молилась Богу). Я читал очень много книг о Севере, в основном этнографических работ, прочел несколько статей о Ленине, читал не только Макаренко, но и другие книги о детдомах двадцатых-тридцатых годов. И как-то это одно с другим сошлось.

– Были ли неожиданности в работе?

Владимир Шаров: Все, что кажется неожиданным, новым читателю, у которого в руках книга, было еще большим открытием, подарком, «чудом» для самого автора. Иначе – по второму следу записывая то, что уже знаешь, что уже понял, работать скучно. Для меня сидение за машинкой – способ познания мира, а не простая фиксация результатов. Думаю, я здесь мало отличаюсь от других литераторов.

– Исторические фантазии в романе – это художественное средство? Или Вы создаете миф? Вы как-то говорили, что не пишете «параисторию», что жизнь в Ваших романах адекватна настоящей. Но ведь обратившийся к Богу Ленин, Буденный, поднимающий казаков, и олени с пулеметами на рогах – это абсурд.

Владимир Шаров: Знаю очень приблизительно, но, насколько понимаю, параистория коренится в недовольстве реальной историей, своей исторической судьбой. В очень мощном желании все переиграть, сделать человеческую жизнь как, например, физику, экспериментальной. На самом деле «власть имущие» и так во все времена и во всех концах земли ставят над людьми эксперименты, но все же невозможность все отмотать обратно и начать по второму, третьему и далее кругу их отчасти сдерживает. Будь история и в самом деле экспериментальной дисциплиной, от людей давно бы уже не осталось и следа.

По образованию я профессиональный историк-медиевист, и в каком бы я ни был ужасе от человеческой истории, я воспитан принимать ее такой, какой она была. Что касается абсурда, которого в моих вещах и вправду, наверное, немало. Революция напрочь – во всяком случае, поначалу – отвергала прошлую жизнь, а все новое – от хождения по улицам голыми и обобществления жен до воскрешения умерших – готова была, причем с энтузиазмом, проверять на практике. Другое дело, что эти неудавшиеся опыты редко остаются в учебниках и монографиях, но они были и касались не только человека, но и животных, растений, гор, рек, климата – вообще всей природы. Что-то, кстати, можно найти и в учебниках – коллективизация, обвинения, по которым были осуждены, а затем расстреляны или посажены в лагеря сотни тысяч людей. В общем, поверьте мне на слово: то, что я пишу, за рамки тогдашнего безумия и абсурда вовсе не выходит.

– Есть ли комизм в этих фантазиях?

Владимир Шаров: Такие вещи лучше видны со стороны. Мне самому русский ХХ век видится равно трагическим и, как я уже говорил выше, безумным.

– Литературный миф преображает реальность?

Владимир Шаров: Наверное, как и любой другой миф. И так же, по-видимому, может становиться новой реальностью. Тем не менее, если вопрос так или иначе навеян моим романом, я не думаю, что когда-либо принимал участие в подобных играх и уж точно не ставил себе это целью.

– В романе немало персонажей духовного звания, но не так много Церкви. Каково Ваше отношение к Церкви (церквям), к православному сектантству, к ересям?

Владимир Шаров: Время, которое я пишу, не знало церкви как здания, где все части – от фундамента до купола – прочно связаны друг с другом. Большая часть, причем самых сильных иерархов, или погибла или находилась в заключении, и общины были почти целиком изолированы друг от друга. Был священник, и была его паства. Такими те годы я и стараюсь написать. Что же касается моего отношения к людям, о которых я пишу, ко всем ним я отношусь с сочувствием, многих люблю, в худшем случае пытаясь понять – иначе писать день за днем, месяцами об одном человеке просто невозможно. К странам, народам, организациям я куда более равнодушен. Может быть, потому, что они мне кажутся проще одного отдельно взятого человека.

– Возможно ли спасение в заблуждении или спасение отдельного беспомощного человека?

Владимир Шаров: Думаю, что спасение в заблуждении найти нельзя, но покой, наверное, можно. Что касается спасения отдельного беспомощного человека, то, я думаю, что только оно и возможно, именно такими, как мне кажется, нас ждет и Господь. В спасение коллективом, массой и пр., наоборот, я верю плохо.

– Возможно ли спасение другого жертвой?

Владимир Шаров: Думаю, да. Альтруизм, готовность принести в жертву ради другого свои интересы и даже жизнь – основа всего лучшего, что в нас есть. Без этого бы не было ни семьи, ни детей, вообще ничего.

– Что означает финал романа, преходящий вдруг в настоящее время после фразы: «Справившись с болезнью, поставив на ней крест, Дуся вновь повела нас на Медвежий Мох»? Это происходит уже после конца времен?

Владимир Шаров: Что финал написан в другом времени, я обнаружил, только когда уже правил текст. Поначалу был смущен и даже пытался переделать, но фразы сразу становились неестественными, а это верный знак, что ничего трогать не надо. В принципе любой роман – плод соавторства писателя и читателя. Право так или иначе понимать книгу – неотъемлемое право любого взявшего ее в руки. Читатель добавляет в текст весь свой опыт, все свое понимание жизни, и его комментарии и право на них следуют отсюда. То, что Вы написали, не вызывает у меня никаких возражений: я вполне с этим согласен, правда, сам бы добавил, что со времен Адама финал происходит для меня всегда, всегда здесь и сейчас. Впрочем, одно другому не противоречит..


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100