На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

Марина Палей: "Записки с Западно-Фризских островов (Berichten van de West Frisse Eilanden)"


«Перед нами - не очередное традиционное интервью с финалистом премии «Большая книга», а переписка. Марина Палей живущая в Нидерландах и вошедшая в «шорт-лист» с романом «Клеменс», выбрала экзотический способ общения – бутылочную почту, отправляемую автором с Западно-Фризских островов.

По собственному признанию, Марина Палей живет суверенно, отъединено.


«Связана ли Ваша «литературная отдельность» с тем, что Вы более десяти лет живете вне России?»
– написала я Марине. «Отдельность – потому что живу отдельно? Отдельность первична. Поэтому и живу отдельно», - пришёл ответ с острова Texel. На вопрос


«Не считаете ли себя уже европейским писателем?»
бутылочная почта (с того же острова – Texel) доставила такое письмо:


«ЕВРОПЕЙСКИЙ» – ЭТО НЕ САМОНАЗВАНИЕ
Понятие «европейский писатель» бытует, как правило, на внеевропейских территориях. В пределах Европы мне не доводилось слышать такого термина. И это понятно: структурные частицы внутри самой сущности куда мельче, чем можно представить при взгляде снаружи. Абориген нидерландского городка (численностью в десять тысяч) расскажет приезжему, что жители на севере этого населённого пункта значительно отличаются от таковых на юге. Из этого не вытекает, что южане и северяне, вдохновлённые такой констатацией, тут же схватятся за берданки. Это просто пример того, что приезжий - бодрый, преисполненный позитивной пытливости турист - вряд ли сможет самостоятельно выделить данный городок из десятков других. И уж совсем сомнительно, что он отметит для себя следующее: это городок принадлежит к такой-то, вполне конкретной, нидерландской провинции – с её отдельной историей, ландшафтом, произношением. Скорей всего, «внешний наблюдатель» (термин из астрономии), переполненный мешаниной «визуальных образов» (сходной с таковой на мониторе компьютера), - сделает для себя туманно-многозначительный вывод: «Да… Ну что… Европа… Да уж…» Итак: применительно к самым разнообразным явлениям, включая литературу, внутри Европы действуют иные, чем это кажется наблюдателю извне, принципы классификации. Самоидентификация писателя (включая его геополитическую принадлежность) не может быть однозначной. Я имею в виду именно писателя, а не фольклориста, социально вдохновлённого (или социально удручённого) пригожей, негодной, привольной, бесстыжей своей деревенькой. Геополитические характеристики навязываются писателю извне; это ориентиры и ценности мира, в «построении» которого настоящий художник предпочёл бы не участвовать. И ответить на вопрос, где именно писатель себя «прописывает», т. е. чем ограничивает, - даже принять такой вопрос к рассмотрению, - означает быть насильно втянутым на принципиально чужое поле жизни, интриги, игры. Куда как более корректным мне слышится полицейский вопрос о гражданстве.


«ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ Я БЫ ПОСТАВИЛА НОЛЬ»
С определением гражданства я справляюсь проще. Разумеется, мне неуютно на этой планете. Мне крайне не уютно на этой планете в целом. Инкорпорацию сознания в телесный футляр, не соответствующий ему гендерно, я считаю гораздо меньшей ошибкой Небесных Лаборантов, чем, как в моём случае, заточение внетелесного сознания в телесный футляр. Я (я, я, я – что за странное слово) неуютно живу внутри человеческой оболочки. Однако, следуя правилам игры и привычки, т. е. продолжая жить (заодно с другими на земле), мне удалось из огромного ассортимента социальных зол выбрать наименьшее. В моём текущем воплощении, я являюсь гражданкой Европы. Мой нидерландский паспорт соответствует моему «человеческому» ощущению себя как части сообщества, социальные ориентиры которого я разделяю.


«CONSCIOUSENESS-EXPANDING», или ВЕРБАЛИЗОВАННАЯ ПСИХОДЕЛИКА
Понятие «писатель» - то есть сознание в чистом виде – иначе говоря, субстанция, перерабатывающая картину мира в художественные образы, - включает в себя всю совокупность признаков этой субстанции (признаков, которые, по закону обратной связи, в свою очередь перерабатываются картинами мира). Я придерживаюсь того мнения, что жизнь индивида в пределах монокультуры является искусственно усечённой. К слову сказать, сама я практически никогда не жила в упомянутых пределах, но это довольно личный характер сведений. Тюремная мифология гласит, что постижение мира возможно осуществлять не сходя с места. Но «постижение мира» в мою задачу не входит. В мою задачу входит расширение границ собственного сознания. Свой опыт я не делю на «положительный» и «отрицательный», а лишь на старый и новый. В процессе нового опыта я наращиваю «валентности» для связи с интуитивной стороной жизни. Как только конкретное пространство перестаёт давать мне новые знания – отработанное пространство - я его оставляю.


В КОНЦЕ БЫЛО СЛОВО
Пока в стране моего рождения (в стране Эр, она же Окраинная Ойкумена) моё сознание развивалось, обновлялось, росло - моя физическая оболочка находилась именно там. Но, шаг за шагом, у меня стало накапливаться такое чувство, что я перечитываю одну и ту же книгу. Даже одну и ту же страницу. Даже одну и ту же строку. В конце концов у меня возникло чувство, что я перечитываю слово. Одно и то же. Одно и то же. Одно и то же. Это тупиковое ощущение однообразия и бессмыслицы (т. е. монотонного хаоса), было для меня чётким сигналом к тому, что процесс познания, проходимый мной на той территории, для меня исчерпан. Однако - кажется, это кьеркегоровская цитата - для Бога нет невозможного. Моя модификация этого высказывания такова: артистизм жизни безграничен. Поэтому никогда не говорю «никогда». Финал открыт, продолжение следует. …Так какой же я писатель после вышесказанного – европейский или нет? И: так ли уж это важно? И, если да, то кому?


ПУЛИ ЖАЛКО
Вопрос «считаете ли себя уже европейским писателем» есть иначе сформулированный вопрос «считаете ли себя ещё писателем русским». Эвфемизм. Зеркальное отражение. Суть. Рассуждать про «русского и нерусского писателя», I beg my pardon, мне не интересно. Но я люблю тексты, это мой нервный тик: любить тексты. Любые. И вот я читаю текст автора, фамилию которого опущу, поскольку она ничего любителям словесности не скажет, хотя и увенчана новейшей геральдической аббревиатурой «к.ф.н.» (КаФкиаНский персонаж?) Я назову его Взволнованный Лапотник: это имя являет с ним нерасторжимое стилистическое единство, ибо озвучивает его сущность. Итак, Взволнованный Лапотник упоминает бывшего соотечественника, который, выбрав себе местом жизни Париж, стал писать по-французски. На основании этого факта – точней говоря, в прямой связи с ним - с тем то есть, что сиротский воспитанник родных осин, переметнувшись к галлам, вышел, по сути, в открытый космос - Взволнованный Лапотник - походя, в придаточном предложении (пули жалко), - аттестует упомянутого писателя следующим образом: законченный ренегат. Как писал Бабель: нужны ли тут слова?.. Тянет порохом, гарью, тревожно ржут кони… чу! Мать твою и так, и этак, и всяко, предоставляю тебе слово, как записавшемуся оратору, ведь это штаб ихний уходит… - Свободная вещь, что штаб, - говорит Спирька, - но только нас двое, а их восемь… - Дуй ветер, Спирька, - говорю, - всё равно я им ризы испачкаю… Помрём за кислый огурец и мировую революцию!… - Бей, Савицкий! - дико закричал он, падая на землю и вращая белками, - бей враз!! – Ты сам себя убьешь, стерва, - ответил Акинфиев, бледнея и шепелявя, - ты сам яму себе выроешь, сам себя в неё закопаешь... - Он взмахнул руками, разорвал на себе ворот и повалился на землю в припадке. - Эх, кровиночка ты моя! - закричал он дико и стал засыпать себе песком лицо. - Эх, кровиночка ты моя горькая, власть ты моя совецкая... -Чистый Карл Маркс, - сказал ему вечером военком эскадрона. - Чего ты пишешь, хрен с тобой? – Смерть ренегатам! Смерть ренегатам! А для законченных ренегатов… - он дико заскрипел зубами и повалился в конвульсиях, – а для законченных ренегатов… – розовая пена, шипя и пузырясь, пошла из его рта, - а для законченных ренегатов, в бога душу, во все дырки мать, мне… мне… мне… - Пули жалко!.. – с готовностью несгибаемого гуманиста подсказывает Взволнованный Лапотник.


КАФКА И БЫЛЬ: ПРЕВРАЩЕНИЕ
Повышенный интерес к писательской идентичности чаще всего возникает после наиболее крутых социальных катаклизмов - в частности, распадов империй. Носители более «продвинутого» сознания, в процессе этих катаклизмов, оказываются первыми кандидатами на вылет. Происходит их выдавливание из мутирующего мега-организма, замещение гораздо более примитивной, грубо организованной тканью, дисперсное распыление по сопредельным царствам, запредельным государствам. Если сравнивать коллапс империй с бракоразводным процессом (взаимная месть бывших супругов, делёжка жилплощади, заброшенные в суматохе дети), то можно сказать, что мама, папа, а также приёмные родители, после смерти наиболее одарённых своих воспитанников, не знают, как им (предкам то есть) выгодней поделить дивиденды. Классический, даже хрестоматийный пример закавыки в связи с культурным наследством (в длинном ряду таких блистательных примеров как Целан, Мицкевич, Джойс, Гомбрович, Кортасар, Беккет, Ионеско, etc.) – это, конечно, Франц Кафка. Уже давно его пытаются «распилить на кусочки» Чехия, Германия, Австрия – и, конечно, евреи. Посмертное четвертование славой, почётная награда четвертованием - вот уж точно кафкианский сюжет… Сложность для ответа на вопрос, как именно следовало бы «в идеале» определять идентичность писателя ( это не вопрос писателя не к себе, не внутренний его вопрос), заключается в том, что ни один из принципов классификации – этнический, языковый, «паспортный» (гражданство), «происхожденческий» (по стране рождения) или географический (по стране фактического проживания) – не является универсальным. Более того: если применить означенные принципы совокупно, то получится именно распиливание писательской личности на кусочки. Между тем, для того, чтоб хоть как-то соотнестись с конкретным типом писательского сознания, необходимо сделать принципиально обратное: все «кусочки» - собрать. Хотя… Разбирай ли писателя на кусочки, собирай ли - конечная утилизация его личности всё равно будет определена стадным, безликим – то есть абсолютно вненациональным и внелитературным - трендом. Вот висит кукла, изображающая Франца Кафку. Она персонифицирует его на данном этапе развития рынка (sorry: «развития сознания»). Болтается на ниточках эта тряпочная кукла-марионетка, растиражированная тысячами единиц по всем сувенирным лавкам и лавочкам Праги. И покупают её, эту куклу, японцы, малазийцы, чилийцы, нигерийцы и так далее. (А что ж: она, кукла-Кафка, довольно забавная: с длинным еврейским носом, лопоухая, так смешно дёргается! И не дорогая: доступная.) Итак, висит себе кукла, земной представитель автора, – Боже правый, вот оно, «Превращение»! - висит то, во что Франц Кафка воплотился посмертно. Во что его трансформировали ошалевшие от пошлости «кроманьонцы» – висит он на крючке меж прочих персонажей Истории, заработавших почему-то именно такой тип «реинкарнации». Итак, болтается на ниточках, подёргиваемых сквозняком времён – да и просто сквозняком конкретной торговой лавки, - Франц Кафка, подневольная кукла карабасо-барабасовского балаганчика - Франц Кафка, марионетка марионеточной труппки, состав которой - вот он, болтается тут же: бравый Швейк, бровастый Брежнев, Буратино, Густав Гусак, Шварценеггер, Чарли Чаплин, Ленин, Дракула, Мадонна, Gorby, Barby, Леннон, Гитлер, Гарри Поттер, Элвис Пресли… Свальный грех славы! Замогильное равенство.


МММ: МЫЧАНИЕ КАК АЛЬТЕРНАТИВА
Я не разделяю восторг Довлатова, писавшего: «Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!» Напротив того: я испытываю чувство стыда и отчаянья - от того, что мне до конца моих дней назначено быть заложником преступной страны. На любом географическом от неё расстоянии. Но не только заложником. Я повязана с преступной страной кровью, кровностью языка. Функция этой страны - безостановочное воспроизводство Хаоса. Её диалектическая миссия – Разрушение. Преступление – её имманентная суть. Я - пожизненный её подельник. «На Западе преступление совершается молча, а здесь сам процесс преступления обговаривается, юродски обыгрывается, ловко поворачивается в мозгу убийцы при помощи филологических рычагов. Русское преступление словесно. Слово – преступление» (Дмитрий Галковский, «Бесконечный тупик»). В моей интерпретации положение вещей выглядит так: …Так и ты, моя родина, лучшая в мире, продинамила всласть дурака - отпустила, я думал, на все на четыре, а всего – на длину языка. Я мечтал своей вольною волчьей повадкой недозволенных зорь чудо-кровь добывать… Но вцепилась в язык мой ты мёртвою хваткой – с головой разве что оторвать. Писать на другом языке – означает, по большому счёту, входить через другую дверь в ту же самую комнату. Пока усилия тратятся непосредственно на вхождение (новая конфигурация пространства с новой точки обзора; известные трудности самого протискивания) – спасибо, это несколько отвлекает от того, что называется existential horror. В юности индивид ищет, конечно, «единомышленников». Но, когда его картина мира созревает (застывает, закостеневает), он начинает отчаянно искать того, кто бы мог подарить другую точку обзора. Одновременно ищет сам - маленькую зелёную дверь в стене. Короче - Счастлив, кто падает вниз головой: Мир для него хоть на миг, а иной. Чтоб избежать таких радикальностей, он и заходит в ту же комнату через другую дверь. (Я это называю – «та же картинка с точки зрения кошки».) Правда, индивид пока не знает, что комната та же самая. А то стал бы он так надрываться! (Точней: вырываться.) Итак, индивид, без наркоза, вырывается из одного социума – и врывается, без наркоза, в другой. Пытается делать рекогносцировку на местности. Слушает страшную какофонию чужого наречия. Ставит свой язык раком. Перекручивает свой мозг в соответствием с силовыми линиями иностороннего пространства . Практически вся внутренняя жизнь индивида теперь связана с воздухом (смрадом, ароматом) других звуков. Другого кислорода у меня для вас, товарищ такой-то, нет. Индивид барахтается в другой экологической среде. Его кувыркает в принципиально другой ноосфере. У него другое имя. Но, постепенно, начинают проступать на обоях узоры прежней комнаты. Это крайне зловещий процесс. Однако необходимо, имея честность, не зажмуривать глаз. И вот, уже понимая, что он попал через другой вход туда же, туда же, туда же, индивид запоздало думает: а вот теперь, когда всё исчерпано, остаётся все языки разом – забыть. Стоит ли так уж стараться, чтоб регулярно выкрикивать в пустоту: my name is Marina…. ik heet Marina… ich heisse Marina… je m'appèle Marina…


МОЙ КРАТКИЙ РАЗГОВОРНИК
Самая красивая письменность на планете Земля – иероглифы майя. Считаете ли себя писателем майя? - Хотелось бы! - Но… - Что – «но»? - Но цивилизация майя известна и тем, что кровь там хлестала рекой - куда уж подвалам Лубянки Нет, не хочу быть писателем майя. А где такая точка - в Европе, например, - чтоб не лилась когда-либо кровь? Нет такой точки. Не хочу быть европейским писателем. В каждой точке планеты лилась кровь. «Лилась» – значит «льётся». Я не могу притвориться, будто верю в конечность исторических эпизодов. «Лилась» – значит «льётся». Не хочу быть человеком.


ЯЗЫК ПРИВАТИЗОВАННОГО БЕЗЗВУЧИЯ
На этой планете нет такой точки, где пожирающий не является пожираемым. Я не хочу писать на языке людей. У меня есть свой язык. На мониторе он выглядит так: ۩ ξΩ¤ΐΘ◊→ق۞₪₫▒▓ (Перевод: «Как утверждают постмодернисты, и, как я поняла без их помощи в детстве, каждое существо имеет свой собственный, отдельный язык». Марина Палей). Кстати, совсем выпустила из головы: так европейский ли я писатель или нет?


АЛМАЗЫ, ЛИНЗЫ, АЛМАЗЫ
…Вот смотришь на рисунок, и видишь тёмную вазу. А посмотришь снова - и видишь - вместо тёмной вазы - два целующихся носами светлых профиля. И редкий выпадает раз, что видишь - одновременно - то и другое. …Когда шмонают тебя в Пулково ли, в Шереметьево - на предмет не задекларированной чайной ложки – знали бы они, какое богатство ты вывозишь. Что перед тем богатством Эрмитаж, трижды помноженный на Лувр. И вот – вывозишь его, это сокровище. Наследство, полученное тобой по рождению, – на, бери. Вывозишь без налогов, без поборов, без документов, без пошлин. Запросто до комизма. Невозбранно. Ценность, которую не охватить сознанием. Которую всё равно будешь пытаться охватывать – гораздо, гораздо позже. …А пока таможенник, дабы выудить из тебя три бакса, делает тебе хищное замечание по поводу серебряного колечка. Для меня родная (унаследованная) культура, в частности, словесность – это не счесть алмазов в каменных пещерах. А чужая (приобретённая) культура - это оптическая система, с помощью которой я своё феноменальное наследство жадно разглядываю. Мои новые компатриоты: шлифовальщик стёкол - Спиноза, создатель особых крошечных линз - ван Левенгук.


ПОДЛИННАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ
В ряду работ, позволяющих выжить на этой планете, занятие литературой занимает, пожалуй, последнее место. Это именно то, чему вам следует себя целенаправленно посвятить, если вы решил себя, во что бы то ни стало, угробить. Переплюнув всех знаменитых мучеников. Я не берусь тягаться со знаменитыми мучениками. Я просто стойкий оловянный солдатик литературы.


HIN UND HER, HERÜBER UND HIRÜBER
Мои старики (родители родителей с обеих сторон) говорили на идиш. Это именно тот я зык, который я слышала до школы. Арина Родионовна в обозримых пределах не наблюдалась. Местом рождения моего отца был маленький город - осколок Австро-Венгерской империи. Говорил отец на идиш и румынском. Вошли с востока советские. Многие жители города бежали на запад. Затем, очень быстро, бежали советские - на восток, потому что с запада вошли немцы. Отец, ребёнком, бежал. Он бежал на восток, потому что на западе был Освенцим. Попал в поселение под Карлаг. Невелик выбор европейца в ХХ-м веке - между Освенцимом и Карлагом. Затем отец выучил язык, жил в разных точках колоссальной, глиняноногой Империи, учился, выучился на инженера, состарился, заболел, стал инвалидом, обнищал, эмигрировал в Германию. Расскажем иначе. Вошёл в восточноевропейское поселение вермахт, с запада потянуло горелой человечиной, мальчик, захлёбываясь, переплыл галицийскую реку в направлении запад-восток, ховался-прятался, голодал, полз, оказался в самой-самой-самой стране Эр (бежал от немцев). Затем: жил под куполом Азиопы, выучил русский, переехал поближе к ингерманландским лесам, остзейским болотам, окнам в Европу, выучился на инженера, работал, состарился, полностью обнищал, стал инвалидом, отравился отвращеньем и страхом, захлёбнулся отчаяньем, пересёк воздушный препон в направлении восток-запад, прибыл Алеманию (бежал к немцам). Расскажем по-другому. Мальчик поверил в печи Аушвица (не поверившим их продемонстрировали), вошёл в галицийскую реку, в него стреляли с воздуха (он навсегда запомнит лицо того немца), переплыл реку в направлении запад-восток, искал - не зная ни пути-дороги, ни слова по-русски - какие-то «тёплые страны», попал под Карлаг (бежал к русским). Затем: работал, работал, работал, надеялся, верил, состарился, обнищал, потерял надежды, стал инвалидом, ближайшее лекарство нашлось в Бонне; на пороге смерти он вынужден был пересечь пространство в направлении восток-запад (бежал от русских). Вот краткая история человека в XX-м столетье. Человека как такового. Какой, кстати, самый частый глагол того века? Бежать. Я бежал, ты бежал, вы бежали, она бежала, он бежал, они бежали – из, от, из-под. Эвфемизм этого глагола в последней трети века – ехать (уезжать). О чём немолчно шумят широкошумные дубровы? О чём сплетничает листва? Вслушайтесь. Ты едешь? они едут? они уехали? она собирается ехать? ты уезжаешь? он уехал? Индивиды, чья судьба маркирована астрологической метой «бежать», - диалектический противовес таковым, рождённым под знаком «ненавидеть и терпеть». Я уже десять лет не говорю по-русски. Странно признаться даже себе, но печали в связи с этим не испытываю. Европейский ли я писатель?


CONCLUSION
Не будь дураком! Будь тем, кем другие не были. Если кому-нибудь приспичит трансформировать память обо в сувенир – т. е. в то самое, во что превратили Кафку, - пусть это будет стойкий оловянный солдатик. И мне всё равно – будет ли он продаваться в компании с Russian Matrioshka на Невском - или, вперемешку с тюльпанами-кломпами, на амстердамских каналах - или, вместе с пейсато-носатыми куколками, на иерусалимских холмах. Или не будет продаваться вообще. Какая, в сущности, разница?


Многие критики дружно нарекли роман «Клеменс» «арт-романом», а согласен ли сам автор с такой характеристикой? Ответ пришёл с острова Schiermonikoog:


ТРИ БУКВЫ
Странное чувство. Мой текст положили на иную полку. Ура. Прежде это были полочки, маркированные надписями исключительно двух типов: «женская литература», «эмигрантская литература». Надписи были выцветшие, облезлые. Для тех, кто помнит. Сразу после женитьбы случилось с набоковским Лужиным вот что: тёща взялась ему «тыкать». Верный себе персонаж растерянно оглядывался, считая, что она обращается к кому-то другому. То же самое происходило со мной. А именно: в течение почти двадцати лет, начиная с первой публикации, - в течение этих долгих лет, за время которых выросло новое поколение, которое меня не знает, и состарилось прежнее, которое успело меня забыть, - я растерянно оглядывалась, считая что упомянутые ярлыки, относятся «к кому-то другому». Вот советуешься с продавщицей в российском магазине: этот джемпер – более мужской или женский? О, никакой разницы нет, - мяукает продавщица и ослепляет вас тем, что позволю себе назвать «намедни инкорпорированной smile». А в книжном магазине - столичном, сияющем, даже как бы роскошном - сразу, на входе, получаешь билетик, сродни банному. И следуешь, согласно билетику, исключительно на женскую половину. Где тебя окружают предметы книготворчества твоих кротких сестёр-в-Гендере. На другую же половину магазина – ни-ни. Под угрозой забивания камнями или, на выбор, растерзания дикими зверьми. Такая вот антиутопия в фундаменталистском стиле. Долгими годами напористые толпы сестёр-в-Гендере, гремя поварёшками, благоухая фиалками, смердя нечистотами, грустно шурша диссертациями, пытались протиснуться между Сциллой и Харибдой - то есть между Л.Петрушевской (вклад которой в литературу невозможно переоценить) – и Т. Толстой (дальновидно расторгшей свой мезальянс с литературой задолго до перехода к «романной форме»). Но я не ощущала себя уместно среди этого контингента. Мой контингент, скажем так, ограниченный. Это я. Все эти годы, будучи задвинутой то ли в харемлик (женская половина жилища), то ли в шэбистан (женская половина мечети), чувствовала себя инопланетянкой. Вот, прибыла с долгосрочным заданием на третью планету Солнечной системы, а мне говорят: у нас литературу делят по половому признаку. А сколько у вас всего полов, ребята? – спрашиваю. (Ожидая, как минимум, трёхзначную цифру.) Два, говорят. «Это катастрофа!!!» - сигнализирую я, едва отойдя от шока, на свою далёкую планету. Пол мне изменить не удалось. Пришлось сменить местонахождения тела. О Геродоте в сходной ситуации писали: удалился в Италию. Я удалилась в Батавию (древнее название Королевства, где живу). Точней сказать, вернулась в понятную для себя систему координат. Здесь кормятся гендером лишь ультра-узкие, довольно грустные специалисты. Остальная часть народонаселения не классифицируют писателей по морфологии половых органов. Синхронизировано с этим моим действием, в Окраинной Ойкумене незамедлительно приклеили к моей продукции ярлычок «эмигрантская». (Забавно – так ли классифицируются Джойс и Беккет ирландскими литературоведами? Ионеско и Чоран - так ли же классифицируются румынскими?) В каком-то смысле я не против данного определения. Такие-то уж имена мгновенно вспыхивают перед взором, что термин «классифицирована» сам собой трансформируется в «удостоена», «увенчана», коль не сказать «коронована». Нет, я не против определения «эмигрантская». Термин запредельно лестный. Я против того исчерпывающего содержания, которое в него вкладывают классификаторы. Уж не говорю о кухаркиной методологии. И о более чем сомнительном признаке, положенном в основу такой классификации. Эмигрант – это всё-таки характеристика взгляда, а не дислокация тела. (Даже неловко об этом писать – словно показом «фильма для взрослых» развращаю сознание 12-летних.) АРТ-роман… Лестно! Критики наконец-то взялись развратить меня своей лестью. Считаю, давно пора. Всё-таки «АРТ» – что-то, имеющее отношение к искусству, чем я, вроде бы, и зани… Ох, какая легковерность! Какая преступная неосмотрительность! Умные люди (с Окраинной Ойкумены) прислали мне имэйл: “Ne raskatyvai gubu”. Подразумевалось: никаким «искусством» в этом термине и не пахнет. А чем же там пахнет?! – ужаснулась я. Пахнет, пояснили мне, аббревиатурой новояза. Вчитайся. Антироманный текст. Антиреалистический текст. Антироссийский текст. Антирелигиозный!.. Астенически-рефлексивный!!. Абстинентно-рудиментарный!!!.. Абракадабра-тренд... И я поняла, что радоваться мне рано. Но за газетных обозревателей Окраинной Ойкумены я рада всё равно. Я-то думала у них в цирковом наборе всего-то там обшарпанные симулякры, сиквелы, драйвы, римейки, бренды. И никакой продвинутости. Но разве этим пожонглируешь? Разве с этим - порезвишься, оттянешься? Оттопыришься, в смысле? И они, сами то понимая, изобретают новые словечки-слова. Сути эти слова-словечки, конечно, не проясняют. Да кто ж озабочен сутью? Однако, согласитесь, лучше ваш роман назовут загадочным словом «АРТ» (звучит, прямо скажем, повстанчески, как «альтернативное российское телевидение»), чем каким-нибудь другим словом из трёх букв. А такие случаи в истории русской литературы бывали. Да и потом: внеутилитарно, бескорыстно то есть, я рада за газетных обозревателей. Вот, новое словцо в обороте. И попробуй их после этого не уважай. Была такая московская соперница у злокозненной Вандербильдихи. Обладала, как известно, портативным лексическим набором. Зато её подруга знала богатое слово: «гомосексуализм». Считалась девушкой умной. Теоретики литературы говорят, что определения «арт-» удостаивался роман «Доктор Фаустус». А больше, вроде, никакой. Сомневаюсь, знают ли об этом окраинно-ойкуменские критики. Если нет, получается они назначили меня быть родоначальником нового направления. The Father of a new literary movement. В смысле, the Mother: гендер в российской лит-ре ещё никто не отменял. Тяжела ты, шляпка! Но вообще-то, если, следуя традиции (придерживаться терминологии из трёх букв – точней говоря, трёхбуквенной терминологии) – я могла бы, в порядке гуманитарной помощи, подкинуть несколько ярких анилиновых лэйблов:


SЕХ-роман:
Self-published (самиздатовский) – Elite - Xerox-ный. (Учитывая тиражи «некоммерческой» литературы, то есть литературы как таковой, к тому всё идёт);


ГЕЙ-роман:
Glamourous – Enjoyable - Joky;


ВИЧ-роман:
Высокохудожественный -и -Человечный («с любовью к людям»);


ЧАТ-роман:
Charitable (милосердный, опять же «с любовью к людям») - Anti-globalistic - Truthful (правдивый / «реалистический»). And so forth. Это по части терминов. Если же говорить о новаторских принципах, которые могут быть положены в основу литературного анализа, то я предлагаю классифицировать писателей-самцов и писателей-самок по размерам. Ну да: по размерам частей тела и, соответственно, одежды: перчаток, обуви, шляп. (Хотя по шляпам небезопасно: будешь дразнить Ламброзо, он, глядишь, и реинкорнируется.) Эти показатели, базирующиеся на линейных мерах длины, а именно сантиметрах, являются, как ни крути, объективными – под стать километрам, килограммам, очкам, etc. в спорте. Они сразу дают представление об истинной величине таланта. Особенно следует обратить внимание именно на размер ноги. Последняя и есть искомая часть личности, непосредственно оставляющая оттиск, печать, след. В литературе. В девственных учебниках «фиолетового» потомства. На скрижалях. Да где угодно! Так что когда наступит терминальная фаза в закате литературной критики, я думаю, моё предложение сможет слегка оттянуть, of my charity, естественный конец этого жанра. Размер обуви! Вот он, давно искомый абсолютный критерий! И не надо будет – ни устраивать ревизий истории, ни рвать оппонентам чубы в кухонно-академических спорах о «рядах», ни, тем паче, ставить оппонентов к стенке. Размер обуви! Вот истинный показатель писательской значимости. Заинтересованных оповещаю заранее: он у меня 36-й.


Как и остальные финалисты, Марина Палей не избежала вопроса о книгах, на которых она росла в детстве и которые читает сейчас. Письмо с острова Ameland -


ОСОБЕННОСТИ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ОХОТЫ
В начале своей жизни мне повезло прочесть все положенные детские книжки - и все неположенные детям книги взрослых. Под словом «все» я имею в виду содержание родительской библиотеки. То не были, увы, унаследованные, надёжно обжитые фолианты с кожаным тиснением (золотыми обрезами, дарственными надписями, умными «sic!» или многозначительными «NB» на полях, монограммами на форзацах, значками «ex libris» и т. п.), - то не были такого рода фолианты, которые благородно тяжелили бы полки в шкафах красного дерева. Напротив, то были новёхонькие, разящие клеем, коленкором и типографской краской изделия, которые можно было бы назвать «парвеню», кабы не внушительные репутации их авторов. Как раз на райское время моего до-социального детства пришёлся бум подписных изданий. Вот именно эти-то - свеженапечатанные, свежесвёрстанные, свежепереплетённые - СС и ПСС «теснились пёстрою толпою», точней, стояли навытяжку чёткими - то ли сословными группами, то ли военными подразделениями - на родительских самодельных стеллажах. Каждый писатель впечатывался в чувства конкретным цветом. Этот цвет (обложек СС, ПСС) в памяти каждого поколения свой. Называя цвет издания, произносишь пароль. Пушкин был шоколадный, толстенький, с золотом. Итак, одновременно с неизбежными «Белочкой и Тамарочкой», «РВС», «Мальчиком из Уржума», etc. - мне удалось прочесть 12-томного Мопассана (которого чрезвычайно ценю до сих пор), 7-томного Цвейга, 6-томного Шолом-Алейхема и др. Вместо «прочесть» точнее было бы написать «доехать» - именно этим глаголом характеризовал Гоголь целенаправленные действия Собакевича по отношению к гигантскому осетру. А «удалось» - поскольку легко представить себе вечно напряжённого семилетнего вора с его волчьим голодом – и минное педагогическое поле на подступах к крайне не легитимным плодам. Несмотря на вовсе не отрицаемый мной «состав преступления», считаю, что родительские подозрения, не только в моём случае, как правило, значительно предвосхищают дурные наклонности чад. «Ты почему это держишь руки под одеялом?»; «Ты что это так долго делаешь в туалете?»; «Для чего это тебе вдруг зеркальце понадобилось?» - и вот в этот хор профилактически настроенных эринний вплетается риторическое восклицание моего отца, застукавшего меня с Куприным: «Что, небось, “Яму” читаешь?!» - так что мне, читавшей в тот момент «Олесю», пришлось-таки, по папиной наводке, тем же вечером проштудировать «Яму». *** У меня была страстная тяга также к медицинским энциклопедиям и любым прочим книгам по естествознанию. (Читаю подобную литературу и сейчас, только уже на других языках и, прошу прощения за игру слов, без обожествления материалистического метода.) Об отношениях полов узнала из проверенных научных источников. Была самообразована и насчёт, скажем так, социально-экономического преломления этих отношений. Лет в семь, забавляясь, спросила родителей, что значит «проститутка». Затем наблюдала в щёлочку, как они нервно советуются, что бы такое сказать. *** С самого детства у меня продолжается жесточайшая идиосинкразия к т. наз. приключенческой литературе. Кроме того, с тех пор терпеть не могу пляжи, бары, цирки, «народные гуляния», туристические проспекты, витрины для нужд массового человека.. Между означенной литературной продукцией и перечисленными вариантами «оттяга» я вижу не такое уж скрытое филогенетическое родство. В детстве, листая сочинения М. Рида, В. Скотта, Дюма (того и другого) – впадала от скуки в ступор на любой фразе. Из «Трёх мушкетёров» запомнила, тем не менее, одну: «Д'Артаньян, как и подобает истинному идальго, проснулся в 9 часов утра». (До сих пор не вполне понимаю, рано ли это для всех, кто не истинный идальго, или поздновато?) Зато, когда случается мне проснуться в означенное время, всегда идентифицирую себя с истинным идальго. Резко отделяю от этой группки ангажированных развлекателей и дешёвых престидижитаторов двух вполне ответственных райтеров: Жюля Верна и Герберта Уэллса. Тип их сознания имеет совершенно иную природу и миссию. Наследником этих двух, во многих чертах, является Джордж Оруэлл. (Никаких заблуждений насчёт «разумности» массового человека. Тем более - насчёт его «просветлённости». Соответствующие прогнозы для человеческих сообществ в целом.) *** Ещё было у меня в детстве множество альбомов. Любимейшие из них – карикатуры датского художника Хэрлуфа Бидструпа и серия «Сотворение мира» Жана Эффеля. Дедушка-бог этого обаятельного француза был такой уж забавный, благодушный, дураковатый, по-кухонному уютный, что - после усвоения такого его имиджа, после весёлого читательского соучастия в депатетизации социально адаптированных и социально же корректируемых конфессионных догм - невозможно без улыбки наблюдать мрачные, тяжеловесные, торгово-бухгалтерские ритуалы стадно-казарменного православия – особенно в его московской эпидемической форме. *** Научилась читать в три с половиной года, сама. По советским плакатам. Первые чудеса букво- и слогосложения обогатили мою картину мира сведениями о триумфальных надоях и, не остановимом никакими диаграммами, поступательном росте яйценоскости. …В сорок лет я снова училась читать. По нидерландским плакатам. Там была совсем иная тематика, точка обзора, стилистика. Там оказалась та же самая суть. (Эфемерный мир плакатов. Принципиально параллельный. Магический в невозмутимо-самодостаточном китче. Насквозь фантомный. Восхитительно химерический. Он ближе всего стоит к настоящей литературе. Несопоставимо ближе, чем кропотливо имитирующие «правду литературы» художественно-публицистические журналы.) *** С пяти до десяти лет моим любимым героем был Том Сойер. С десяти и посейчас – Остап Бендер. Интересных для себя женских персонажей в художественной литературе, alas, я так и не встретила. (Иное дело – в документальной.) Возвращаясь к Т. С., первой любви. Именно он подарил мне первый опыт ревности, ярости, стыда. Он заблудился как-то с Бекки Тэтчер в сталактито-сталагмитовых пещерах. Оказался с ней там, сугубо наедине, имея при себе свечку и кусочек кекса. И свою к ней любовь. Я бы её зарезала, эту Бекки. К несчастью для меня, мои родственники были крайне далеки от кругов, к которым принадлежало семейство судьи Тэтчера . Супруг тёти (в чьей pedigree мне ясно виделся кабан, орангутанг, павиан и бегемот) наипервейшими функциями книги считал её служение подставкой, мухобойкой и бумагой для нужника. Поэтому его, то есть моего дядю (который вряд ли заставил бы себя уважать даже соблазном наследства), как-то нехорошо занимал тот факт, что пятилетний ребёнок дни напролёт читает. Однажды, при большом наплыве едоков картофеля, он, уже изрядно нажравшийся и набравшийся, разверз разящую луком и водкой каверну рта, чтобы исторгнуть звуки разрушительной силы: «Вот!! гляньте-ка на неё!! читает!! читает, а губами не шевелит!! Ну не может ребёнок, твою мать, в пять лет читать про себя!! Ребёнок должен шевелить губами!! Обязан шевелить, твою мать!! А вот я сейчас проверю, что она там такое прочла! Ещё молоко на губах не просохло, а врёт, как взрослая!» После такой напористой увертюры он велел мне пересказать едокам картофеля, что именно было мной - вот сейчас, сей момент! - прочитано в книжке. Я обмерла. Как раз на момент дядиного монолога, я завершала чтение самой интимной сцены в своей пятилетней жизни. Там даже картинка соответствующая была: стоит себе на крыльце эта проклятая Бекки - в своих проклятых кружевных панталончиках, в своём проклятом кружевном чепчике и, проклятой пухлой своей ручкой, бросает Тому цветок. Трепеща пестиками и тычинками, цветок летит через всю страницу. Напротив меня стояло трюмо. Моя физиономия грозно взялась цветом флага, бубнящего на бесхозном ветру о достиженьях, повышеньях, ускореньях, победах. Но я безоговорочно согласилась бы быть четвертованной, чем выдать любовную тайну Тома. «Ну вот!! – победно рявкнул дядя и громокипяще рыгнул. - Я же сказал: пятилетний ребёнок читать про себя - не может!!!» *** Через пару лет процесс моего чтения сильно осложнился. Пришлось расстаться и с родительской библиотекой, и с Питером. В моём распоряжении оказались библиотеки таких захолустий, которые, собственно, и являлись морфологическими единицами Империи и которые однако можно было обнаружить разве что на картах особо въедливых диверсантов. Но что значит «оказались в распоряжении»? Ясное дело, что там кроме «Как закалялась сталь» да «Песни о Соколе» ничего толком не было, а, если и обнаруживались единичные следы мысли (благодаря ссыльным, репрессированным, насильственно перемещённым), то мне эти следы - как, ясное дело, считали их казённые выдаватели - были не по возрасту. Так, в дощатом строении одной тьмутараканской библиотеки (строении, имевшем тот же архитектурный стиль, что и будка рядом, которая имела украшением вырезанное наверху щелястой дверки сердце и гудела, как трансформаторная, в силу особой слаженности мощных навозных мух ) - в этой библиотеке мне ни за что не хотели давать книги Бреда Гарта. Ссылались на моё двенадцатилетие. Этого писателя, надо сказать, я вскоре всё же достала, притом там же (не помню уж как) – чтобы незамедлительно исследовать, что же именно у него, по мнению библиотекарши, могло оказаться фактором моего растления. Мне кажется, фактор я обнаружила. Это был рассказ о том, как на золотых приисках, где скапливаются, главным образом, мужчины – ну, это ежу понятно: там вкалывают мужчины, настоящие мужчины, много мужчин – разродилась единственная особь противоположного пола. То ль повариха, то ли «прислуга на всё», что скорее. Притом возбуждённые золотодобытчики – так помнится мне сейчас – чуть ли не в очередь встали на усыновление ребёнка – и, кстати сказать, ещё до того, как раздался его первый писк. Я ломала свою несовершеннолетнюю голову: что же безнравственного обнаружила в этом бред-гартовском (на мой взгляд, рождественском) рассказе библиотекарша из страшного среднерусского захолустья? В «окружавшей меня реальности» я видела только обратное. Вот живёт женщина со своим «суженым», любит его верой и правдой, от него рожает. Но он, алкогольно глаголя, что супруга родила от всего цементно-шиферного комбината, бесследно исчезает с экранов радаров. Наверное, служащая библиотеки просто устыдилась художественной недостоверности того текста. И, по доброте сердечной, не пожелала дурно воздействовать на мой вкус. *** Думаю, вкус был у меня неплохой, притом с самого начала. Например, я всегда питала стойкое отвращение к там- и самиздату. За всю свою жизнь не прочла ни одной диссидентской брошюрки. Не воспаряла духом ни в одной диссидентствующей компании. Тогда не анализировала, просто подчинялась безоговорочному, брезгливому чувству отторжения, а сейчас спрашиваю себя: почему? Скорее всего, так срабатывал мой звериный инстинкт. Волчье чутьё, различавшее живую силу и закамуфлированную под неё падаль. Знакомые, конечно оставляли у меня всякие фото- и ксерокопии, притом снабжая их пылкими рекомендациями. Я разглядывала бледные, обезображенные человеческим рабством листки… (Господа, разбейте хотя бы пару стёкол…) И особым, точных своим знанием, понимала: если прочту то, что напечатано этой анемичной, пропитанной будничным страхом и унижением кириллицей, то - с той же самой секунды - уже не смогу жить прежней своей жизнью. Не пойду на прежнюю работу – ни завтра, ни послезавтра, никогда – не пойду в гнусные магазины - никогда, начиная с прямо с сейчас, – не смогу более - напрочь, навсегда, наотмашь - существовать в «предлагаемых обстоятельствах» локальной истории - не смогу - сразу же, после прохождения этой перерождающей инициации. То есть мне было предельно ясно, что прежняя моя жизнь будет таким чтением полностью перечёркнута. Но к какой-либо другой жизни я ещё не была тогда готова. «Другая жизнь» уже тогда не означала для меня праведные мысли в голове и заплесневелую фигу в кармане. Я не сторонник полумер, тем более такого скуловоротно предсказуемого, заскорузло трусливого интеллигентского свойства. Придерживаюсь того, сугубо нерусского, консервативного взгляда, что приличный человек должен жить в сообразных его достоинству приличных обстоятельствах. И меня, кстати сказать, тогда вовсе не удивляло, что люди, набравшиеся мыслей и чувств из принципиально других энергетических уровней духа, так запросто объединяются в голозадые стайки кухонных пустозвонов, жалких, исковерканных брехунов, высокопарных алкоголиков, клинических истериков и психопатов – по сути, тотальных импотентов, – а женщины не чураются их, а, напротив того, зачарованно слушают, кормят-моют-поят, подставляют тёплые свои сострадательные гениталии. Меня это не удивляло, так как бессознательно я понимала, что это всё существа какой-то иного, в сравнении с моим, подвида; хотя феноменальная их небрезгливость вызывала во мне иногда даже чувства, близкие к зависти. Я знала, что эти существа, перечитав под одеялом - в который уж раз - тамиздатовский «Дар» и даже слямзив из него пару цитат для своей закомуристой, тошнотворной речи (представляющей собой квасную окрошку из элитарно-интеллектуальных словес и заскорузлого мата), - они, как ни в чём ни бывало, поплетутся следующим утром на гнусные свои службы – чтоб довершать собственное развращение бездельем, безденежьем, ложью. Там, на службах, они, навечные голоштанники, - и сегодня, и завтра, и послезавтра (всегда, покуда им наконец не спустят Высочайшее Дозволение трепаться ещё разнузданней, ещё безответственней и разухабистей) – будут, в вонючих курилках своих НИИ, КБ, ПКБ, с понтом предлагать друг другу добытый у фарцы «Camel», облагораживая вредную привычку табакокурения проявлениями тончайшего вкуса: …и вот вылезают оттуда два глиста, один маленький, а другой большой… мамочка, так это же жопа… это же жопа, полная говна!.. это твоя Родина, сынок… хахахахахахахаха!!!... Я твёрдо убеждена, что любить Набокова и одновременно с этим жить в стране Эр невозможно. Тут уж что-то одно. (В частности, потому, что и сам В. В. Н., после своего удаления в возрасте двадцати лет, не смог бы пробыть в упомянутой стране ни единого часа.) *** А что я читаю сейчас? В целом я сознательно выстроила свою жизнь так, чтобы всегда иметь возможность, как писал И. Б., «читать с любого места // чужую книгу» - когда угодно, где угодно и сколько угодно. Но конкретный ответ на вопрос, что же именно я читаю (и что такое, кстати, «сейчас»?), довольно труден. Что может сказать по этому поводу человек, обретший ПМЖ в Интернете? Отвечу так: читаю постоянно, в огромных количествах, бессистемно, беспутно, бесцельно, в скандально несочетаемых комбинациях (знали бы авторы!) Утешение нахожу в единичных писателях, которых не назову из соображений интимности. Хотя бывают и нечаянные радости - проще говоря, крутой кайф. Он, в моём случае, возникает от любого текста – например, скажем так, от неоднозначного языка газет, форумов, чатов, блогов, таблоидов, журналов (в т. ч. ЖЖ); от редкого стилевого единства между «криками души» на изгвазданных российских заборах - и тамошними же «критическими отзывами»; от дружеских мессиджей и формальных отписок, от сверкающих тысячами каратов тупости страховых проспектов; от густопсовой анилиновой мути рекламных буклетов; от убийственного стихотворения, которое неожиданно присылает друг. Неверно было бы думать, что я и в руках не держу бумажные издания. Чтобы облегчить себе ответ, что же именно я читаю «сейчас» (то есть во время моего нынешнего вояжа по Западно-Фризским островам), загляну в свой рюкзак. Там лежат: мемуары генерала-полковника Гудериана (Гейнц Гудериан, «Воспоминания солдата», пер. с немецкого), «In Search of J.D. Salinger» (a Biography by Ian Hamilton), «So Forth» (poems by J. Brodsky), «Lees maar, er staat niet wat er staat» (gedichten door Martinus Nijhoff). Однако самое увлекательное, актуальное и никогда не надоедающее мне чтение (предвосхищая суровую, но справедливую отповедь т. наз. российских коллег - за мой эгоцентризм, интровертность, солипсизм, шпионаж, подрывную активность, бродяжничество, менаж-а-труа - скажу сразу, что эти констатации безоговорочно принимаю), - итак, самое увлекательное, актуальное и никогда не надоедающее мне чтение состоит для меня в перечитывании собственных дневников.


Бутылочную почту читала Ольга РЫЧКОВА

Марина Палей: биография


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100